— Ах, что вы, конечно, мне, пожалуйста, кажется, будто обязательно спасибо та кофточка может подойти к вашему зелёному платью.

Дамочка, продолжая сиять, как стосвечовая лампочка, поворачивается к своему спутнику и говорит:

— Видишь, Коля…

Но тут Коля быстро закрывает ей рот своей широкой ладонью и что-то шепчет. Что именно — не слышно, но по губам видно, что шепчет:

— Молчи, дура! Это русские!

И дамочка — дура дурой, а соображает — поворачивается к моей жене и продолжает с ней этот светский улыбчатый разговор про кофточку на так называемом английском. И каждая прямо изнемогает от гордости, что её принимают за настоящую американку.

А мы с Колей молчим, иногда поглядывая друг на друга. И тут мне начинает казаться, что я где-то видел эту угрюмую физиономию. Не могу вспомнить где, но точно — видел. А он, глядя на меня в упор, говорит вполголоса, без малейшей улыбки:

— Что, не узнаёшь?

Тут я не сплоховал и отвечаю:

— А как же! Конечно, узнаю, Коля!

Услышав это, наши дамы умолкли, посерели лицом, и улыбки их как ветром сдуло. Правда, они не долго молчали, а потом снова принялись щебетать, но уже по-русски и без этих идиотских улыбок. А Коля говорит:

— Я, — говорит, — сразу понял, что это ты. Но кто ты такой и откуда я тебя знаю — убей Бог — не помню.

Я обрадовался и говорю:

— И я не помню. Может, мы у Лифшица встречались?

Коля тоже обрадовался, даже подобрел.

— Точно, — говорит, — у Лифшица! Помню, перцовую пили.

— Правильно! — говорю я. — Солёными маслятами закусывали.

— Конечно, — радуется Коля. — Помню, ещё сын Лифшица тогда перепил и в бассейн свалился.

— Подожди, — говорю я. — У Лифшица, по-моему, не сын, а дочь. И никакого бассейна у него нет.